Художественное время в рассказе зайцева волки. В творчестве б.к. зайцева. Тема русской женщины

Там рощи шумны, фиалки сини...
Гейне.

I
Это тянулось уже с неделю. Почти каждый день их обкладывали и стреляли. Высохшие, с облезлыми боками, из-под которых злобно торчали ребра, с помутневшими глазами, похожие на каких-то призраков в белых, холодных полях, - они лезли без разбору и куда попало, как только их подымали с лежки, и бессмысленно метались и бродили все по одной и той же местности. А охотники стреляли их уверенно и аккуратно. Днем они тяжело залегали в мало-мальски крепких кустиках, икали от голода и зализывали раны, а вечером собирались по нескольку и гуськом бродили по бесконечным, пустым полям. Темное злое небо висело над белым снегом, и они угрюмо плелись к этому небу, а оно безостановочно убегало от них и все было такое же далекое и мрачное.
Было тяжело и скучно в полях.
И полки останавливались, сбивались в кучу и принимались выть; этот их вой, усталый и болезненный, ползал над полями, слабо замирал за версту или за полторы и не имел достаточно силы, чтобы взлететь высоко к небу и крикнуть оттуда про холод, раны и голод.
Белый снег на полях слушал тихо и равнодушно; иногда от их песни вздрагивали и храпели мужицкие лошаденки в обозе, а мужики ругались и подхлестывали.
На полустанке у угольных копей иной раз слышала их молодая барыня-инженерша, прогуливаясь от дому до тракта на повороте, и ей казалось, что это поют ей отходную; тогда она закусывала губу, быстро возвращалась домой, ложилась в постель, засовывала голову между подушек и, скрипя зубами, твердила: "Проклятые, проклятые".

II
Был вечер. Задувал неприятный ветер, и было холодно. Снег был одет в жесткую сухую пленочку, чуть-чуть хряскавшую всякий раз, как на нее наступала волчья лапа, и легкий холодный снежок змейками курился по этому насту и насмешливо сыпал в морды и лопатки волкам. Но сверху снега не шло, и было не очень темно: за облаками вставала луна.
Как всегда, волки плелись гуськом: впереди седой мрачный старик, хромавший от картечины в ноге, остальные - угрюмые и ободранные - старались поаккуратнее попадать в следы передних, чтобы не натруживать лап о неприятный, режущий наст.
Темными пятнами ползли мимо кустарники, большие бледные поля, по которым ветер гулял вольно и беззастенчиво - и каждый одинокий кустик казался огромным и страшным; неизвестно было, не вскочит ли он вдруг, не победит ли, - и волки злобно пятились, у каждого была одна мысль: "Скорее прочь, пусть все они там пропадают, только бы мне уйти".
И когда в одном месте, пробираясь по каким-то дальним огородам, они вдруг наткнулись на торчавший из снега шест с отчаянно трепавшейся по ветру обмерзшей тряпкой, все, как один, кинулись через хромого старика в разные стороны, и только кусочки наста помчались из-под ног и шурша заскользили по снегу.
Потом, когда собрались, самый высокий и худой, с длинной мордой и перекошенными от ужаса глазами, неловко и странно сел в снег.
- Я не пойду дальше, - заикаясь, говорил он и щелкал зубами.
- Я не пойду, белое кругом... белое все кругом... снег. Это смерть. Смерть это.
И он приник к снегу, как будто слушая.
- Слышите... говорит!
Более здоровые и сильные, впрочем тоже дрожавшие, презрительно оглядели его и поплелись дальше. А он все сидел на снегу и твердил:
- Белое кругом... белое все кругом...
Когда взобрались на длинный, бесконечный взволок, ветер еще пронзительней засвистел в ушах; волки поежились и остановились.
За облаками взошла на небо луна, и в одном месте на нем мутнело желтое неживое пятно, ползшее навстречу облакам; отсвет его падал на снега и поля, и что-то призрачное и болезненное было в этом жидком молочном полусвете.
Внизу, под склоном, пятном виднелась деревня; кое-где там блестели огоньки, и волки злобно вдыхали запахи лошадей, свиней, коров. Молодые волновались.
- Пойдем туда, пойдем, все равно... пойдем. - И они щелкали зубами и сладострастно двигали ноздрями.
Но хромой старик не позволил.
И они поплелись по бугру в сторону, а потом вкось через ложбину, навстречу ветру.
Два последние долго еще оглядывались на робкие огоньки, деревню и скалили зубы:
- У-у, проклятые, - рычали они, - у-у, проклятые!



III
Волки шли шагом. Безжизненные снега глядели на них своими бледными глазами, тускло отблескивало что-то сверху, внизу поземка ядовито шипела, струясь зигзагами по насту, и все это имело такой вид, будто тут, в полях, наверно знают, что никому никуда нельзя добежать, что и нельзя бежать, а нужно стоять смирно, мертво и слушать.
И теперь волкам казалось, что отставший товарищ был прав, что белая пустыня действительно ненавидит их; ненавидит за то, что они живы, чего-то бегают, топчутся, мешают спать; они чувствовали, что она погубит их, что она разлеглась, беспредельная, повсюду и зажмет, похоронит их в себе. Их брало отчаяние.
- Куда ты ведешь нас? - спрашивали они старика. - Знаешь ли ты путь? Выведешь ли куда-нибудь? - Старик молчал.
А когда самый молодой и глупый волчишка стал особенно приставать с этим, он обернулся, тускло поглядел на него и вдруг злобно и как-то сосредоточенно куснул вместо ответа за загривок.
Волчишка взвизгнул и обиженно отпрыгнул в сторону, проваливаясь по брюхо в снег, который под настом был холодный и сыпучий. Было еще несколько драк - жестоких, ненужных и неприятных.
Раз последние двое отстали, и им показалось, что лучше всего лечь и сейчас же умереть; они завыли, как им казалось, перед смертью, но когда передние, трусившие теперь вбок, обратились в какую-то едва колеблющуюся черную ниточку, которая по временам тонула в молочном снеге, стало так страшно и ужасно одним под этим небом, начинавшимся в летящем снегу прямо над головой и шедшем всюду, в посвистывавшем ветре, что оба они галопом в четверть часа догнали товарищей, хотя товарищи были зубастые, голодные и раздраженные.

IV
До рассвета оставалось часа полтора. Волки стояли кучей вокруг старика. Куда он ни оборачивался, везде видел острые морды, круглые, блестящие глаза и чувствовал, что над ним повисло что-то мрачное, давящее, и если чуть шелохнуться, оно обсыплется и задавит.
- Где мы? - спрашивал кто-то сзади тихим, сдавленным от бешенства голосом.
- Ну-ка? Когда мы придем куда-нибудь?
- Товарищи, - говорил старый волк, - вокруг нас поля, они громадны, и нельзя сразу выйти из них. Неужели вы думаете, что я поведу вас и себя на гибель? Правда, я не знаю наверно, куда нам идти. Но кто это знает? - Он дрожал, пока говорил, и беспокойно оглядывался по сторонам, и эта дрожь в почтенном, седом старике была тяжела и неприятна.
- Ты не знаешь, не знаешь, - крикнул все тот же дикий, непомнящий голос. - Должен знать! - И прежде чем старик успел разинуть рот, он почувствовал что-то жгучее и острое пониже горла, мелькнули на вершок от лица чьи-то желтые, невидящие от ярости глаза, и сейчас же он понял, что погиб. Десятки таких же острых и жгучих зубов, как один, впились в него, рвали, выворачивали внутренности и отдирали куски шкуры; все сбились в один катающийся по земле комок, все сдавливали челюсти до того, что трещали зубы. Комок рычал, по временам в нем сверкали глаза, мелькали зубы, окровавленные морды. Злоба и тоска, выползавшая из этих ободранных худых тел, удушливым облаком подымалась над этим местом, и даже ветер не мог разогнать ее. А заметюшка посыпала все мелким снежочком, насмешливо посвистывала, неслась дальше и наметала пухлые сугробы.
Было темно.
Через десять минут все кончилось.
На снегу валялись ободранные клочья, пятна крови чуточку дымились, но очень скоро поземка замела все, и из снега торчала только голова с оскаленной мордой и закушенным языком; тусклый тупой глаз замерзал и обращался в ледяшку. Усталые волки расходились в разные стороны; они отходили от этого места, останавливались, оглядывались и тихонько брели дальше; они шли медленно-медленно, и никто из них не знал, куда и зачем идет. Но что-то ужасное, к чему нельзя подойти близко, лежало над огрызками их вожака и безудержно толкало прочь в холодную темноту; темнота же облегала их, и снегом заносило следы.
Два молодых легли в снег шагах в пятидесяти друг от друга и лежали тупо, как поленья; они не обсасывали окровавленных усов, и красные капельки на усах замерзали в жесткие ледяшки, снегом дуло в морду, но они не поворачивались к затишью. Другие тоже позалегли вразброд и лежали. А потом они опять принялись выть, но теперь каждый выл в одиночку, и если кто, бродя, натыкался на товарища, то оба поворачивали в разные стороны.
В разных местах из снега вырывалась их песня, а ветер, разыгравшийся и гнавший теперь вбок целые полосы снега, злобно и насмешливо кромсал ее, рвал и расшвыривал в разные стороны. Ничего не было видно во тьме, и казалось, что стонут сами поля.

Борис Константинович Зайцев - прозаик (10.2.(29.1.) 1881 Орел — 28.1.1972 Париж). Родился Борис Константинович в семье горного инженера, дворянина. С 1898 года Зайцев учился в Московском высшем техническом училище, затем — в Горном институте в Санкт-Петербурге и на юридическом факультете Московского университета; ни один не окончил. В 1901 году Л. Андреев опубликовал в московской газете «Курьер» первый лирико-импрессионистский рассказ Зайцева "В дороге " и ввел его в литературный кружок «Среда», руководимый Н. Телешовым.

В 1906-11 гг. вышли в свет шесть сборников рассказов Бориса Зайцева; к 1919 их уже было семь. По мнению самого автора, наиболее выразительным из всего, что написано им до 1922 года, является повесть "Голубая звезда " (1918). В 1921 Борис Константинович Зайцев работал в московской «Книжной лавке писателей»; в том же году был избран председателем Всероссийского союза писателей.

В июне 1922 (после ареста) он получил разрешение на выезд за границу; жил вначале в Германии и Италии, а с 1924 — в Париже. В Берлине ему удалось — в порядке почетного исключения — издать собрание сочинений в 7-ми томах (1922-23). В Париже Борис Зайцев до глубокой старости писал романы и биографические произведения, все больше приобретая славу как последнее связующее звено с литературой начала 20-го века, «серебряного века русской литературы». В Советском Союзе Зайцев как эмигрант подлежал запрету со стороны цензуры. В 1987 году перестройка дала возможность О. Михайлову ввести его имя в русскую литературу на родине.

Действие почти всех произведений Бориса Зайцева происходит в России; некоторых — в Италии. Роман "Золотой узор " (1926) охватывает период перед большевистским переворотом и гражданской войной. "Дом в Пасси " (1935) в типичной для Зайцева импрессионистской манере знакомит читателя с повседневной жизнью первой эмиграции во Франции. Самое большое произведение этого автора — четырехтомная автобиография писателя "Путешествие Глеба " — начинается романом "Заря " (1937) и завершается романом "Древо жизни " (1953). Некоторые произведения Зайцева, например, житие "Преподобный Сергий Радонежский " (1925) и "Афон " (1928) — заметки о паломничестве — полностью посвящены религиозной теме и свидетельствуют о его понимании личной ответственности христианина. Особое место в творчестве этого автора занимают биографии писателей: И. Тургенева, А. Чехова, Ф. Тютчева и В. Жуковского. К наиболее значительным достижениям в творчестве Зайцева несомненно принадлежит его перевод «Ада» из «Божественной комедии» Данте, где он прозой пытался достичь максимального приближения к оригиналу. Перевод был начат им еще в России, переработан за границей и опубликован в 1961 году.

Линию корневой связи с простым русским народом святого Сергия автор проводит через все повествование. Он отмечает, что святой Сергий в отрочестве не блещет никакими талантами и даром красноречия. Более того, он явно беднее способностями, чем брат его Стефан. Но зато святой Сергий излучает тихий свет, незаметно и постоянно. Автор этим создает образ постепенного, естественного движения русского отрока к вершинам духа.

Книга, на мой взгляд, позволяет судить и об одной особенности самого Зайцева-художника. Он отличается от многих других эмигрантов-литераторов, отдавших свой темперамент проклятиям в адрес новой России. События, послужившие причиной изгнания писателя из России большевистской, не озлобили его. Напротив, они усилили в нем чувство греха, ответственности за все происходящее с родиной. Отсюда и темы, привлекающие его внимание.

Трезво и спокойно подытоживал писатель закономерность свершившегося: «Тучи мы не заметили, хоть бессознательно и ощущали тяжесть. Барометр стоял низко. Утомление, распущенность и маловерие как на верхах, так и в средней интеллигенции - народ же «безмолвствовал», а разрушительное в нем копилось… Тяжело вспоминать. Дорого мы заплатили, но уж значит, достаточно набралось грехов. Революция - всегда расплата. Прежнюю Россию упрекать нечего: лучше на себя оборотиться. Какие мы были граждане, какие сыны России, Родины?» Вот она, святая святых Бориса Константиновича Зайцева, внутренний источник его тихого негасимого света.

В следующем рассказе - «Мгла» автор мастерски обыгрывает все ту же «волчью» тему, но здесь главное действующее лицо - охотник. Человек в погоне за волком испытывает самые низменные чувства. Когда охотник достигает цели, убив волка, он не испытывает никакого удовлетворения: «Вспоминая нашу пустынную борьбу там, в безлюдном поле, я не испытывал ни радости, ни жалости, ни страсти. Мне не было жаль ни себя, ни волка…»; «… я увидел лицо Вечной Ночи с грубо вырубленными, сделанными как из камня огромными глазами, в которых я прочел бы спокойное и равнодушное отчаяние». Легко догадаться, что автора волнует проблема устройства мира и самого существования в нем всего сущего. Его герой как бы вынужден совершать бессмысленные поступки. Но если для героя эти поступки являются плодом размышлений над жизнью и смертью, то для волка это кончается трагедией. Автор мастерски делает так, что сам герой не жалеет волка, а читатель невольно ежится от описания погони и смерти вольного зверя, ежится, как от смертельного холодка. Автор умело использует метафоры и в других произведениях, вошедших в книгу («Аграфена» и большинство других рассказов из цикла «Голубая звезда»).

Преподобный Сергий Радонежский для Б. Зайцева - неотъемлемая часть России, как, например, Москва, Пушкин, красота русской природы. В рассказах, завершающих книгу, автор увлеченно описывает жизнь и подвиги молодых офицеров царской армии, совершающих рыцарские поступки ради самодержавия. В повести «Мы военные…» Б. Зайцев так же четко расставляет акценты, и читатель без труда догадывается о его политической позиции и оценке событий: «Юра пал, как рыцарь, как военный. Самодержавный строй, его жизнью расплачивавшийся, сам валился стремительно - никто его не защищал». Из повести мне стало ясно, что сам автор был против самодержавия и большевизма, но за временное правительство. Демократические взгляды были ему ближе всех остальных.

Взять на себя ответственность, бороться за «душу живу» в русском человеке, утверждать ценности духовные, без которых люди теряют смысл бытия. Многим из нас предстоит открыть для себя этого русского писателя, книги которого несут уроки добра и свет милосердия. Сам писатель не дождался того часа, когда его книги и его высокое поэтическое слово придут к читателям России. Но мы дождались этого, и сейчас в русскую культуру возвращается все то, что он вдохновенно создавал для нее и во славу ее. Имя Бориса Зайцева будет украшать страницы истории русской литературы XX века наряду с теми, кто, как и он, в изгнании творил во имя России.

Размышляя о книге в целом, я хочу отметить, что автор подводит своего героя к мысли о целесообразности всего происходящего в этом мире: «Все имеет смысл. Страдания, несчастия, смерти только кажутся необъяснимыми. Прихотливы узоры и зигзаги жизни при ближайшем созерцании могут открыться как небесполезные. День и ночь, радость и горе, достижения и падения - всегда научают. Бессмысленного нет».

Однако повесть «Преподобный Сергий Радонежский» написана совершенно иначе: читатель улавливает пристрастия автора, знакомится с его личными оценками того или иного момента исторического бытия святого Сергия. Читая повесть или, скорее, жизнеописание знаменитого русского святого четырнадцатого века, отмечаешь одну особенность в его облике, видимо, очень близкую Б. Зайцеву. Это - скромность подвижничества. Черта очень русская, недаром в жизнеописании автор противопоставляет Сергия католическому святому - Франциску Ассизскому. Противопоставляет именно чисто русскими человеческими качествами натуры. Интересен момент, когда будущий русский святой воздерживается от ухода из родного дома для служения Богу лишь потому, что родители попросили его не бросать их в старости одних. Католический святой так бы не поступил, ослепленный горним светом высшего бытия.

Автор ставит их как бы в ситуацию нравственного мучения за содеянное: «А потом они опять принялись выть, но теперь каждый выл в одиночку, и если кто, бродя, натыкался на товарища, то оба поворачивали в разные стороны».

Среди них - религиозные, политические, философские. В данной книге составители, я считаю, отразили все эти направления, чем книга «Улица Святого Николая» весьма полезна и интересна современному читателю, живущему в не менее сложное и судьбоносное время, чем герои Б. Зайцева.

Само качество подвига, совершаемого святым Сергием на благо отечества, позволяет размышлять о понимании русским человеком своего физического и духовного долга перед родиной: «В тяжелые времена крови, насилия, свирепости, предательств, подлости неземной облик Сергия утоляет и поддерживает»; «Сергий учит самому простому: правде, прямоте, мужественности, труду, благоговению и вере».

Борис Константинович Зайцев, талантливый русский писатель, был возвращен из небытия благодаря демократическим преобразованиям в моей стране. Прочитав его книгу «Улица святого Николая», я понял, что Родина по справедливости воздала этому замечательному творцу и гражданину, напечатав его книги и утвердив его имя в России. В книгу вошли произведения, написанные автором в разные годы. Уже с первого рассказа - «Волки», открывающего книгу, я понял, что передо мной оригинальная, самобытная проза. Язык сочен, метафоричен. Оригинальность рассказа «Волки» - в метафоре: стая волков, попав в тяжелую ситуацию, ведет себя так, как вели бы себя, да и часто ведут, люди, для которых момент выживания преобладает над всеми иными чувствами. Стая не могла выбраться из бесконечной снежной пустыни и во всем обвинила своего старого вожака, который был растерзан и съеден. Этот жестокий акт не проходит просто так для оставшихся в живых молодых волков.

Борис Зайцев - известный русский писатель и публицист начала XX века, окончивший свою жизнь в эмиграции. Широко известен произведениями на христианскую тематику. Особо критиками отмечается «Житие Сергия Радонежского», где писатель изложил свою точку зрения на жизнь святого.

Борис Зайцев: биография

Родился писатель в дворянской семье 29 января (10 февраля) 1881 года в городе Орле. Отец часто брал маленького Бориса с собой на работу на горные заводы. Однако большая часть его детства прошла в родовом имении под Калугой, позднее Зайцев описывал это время как идиллическое наблюдение за природой и общение с родными. Несмотря на благополучие своей семьи, Зайцев видел и другую жизнь - разоряющееся дворянство, туго развивающееся заводское производство, постепенно пустеющие имения, опустевшие крестьянские поля, захолустную Калугу. Все это позднее отразится в его творчестве, показывая, насколько сильно эта обстановка повлияла на становление личности будущего писателя.

До 11 лет Зайцев находился на домашнем обучении, затем его отправили в калужское реальное училище, которое он окончил в 1898 году. В тот же год он поступает в Московский технический институт. Однако уже в 1899 году Зайцев оказывается исключенным из учебного заведения как участник студенческих волнений.

Но уже в 1902 году Борис Константинович поступает на юридический факультет, который, впрочем, также не оканчивает. Связано это с тем, что писатель уезжает в Италию, где его увлекают древности и искусство.

Начало творчества

Зайцев Борис Константинович начал писать еще в 17 лет. А уже в 1901 году напечатал в журнале «Курьер» рассказ «В дороге». С 1904-го по 1906 годы работал в журнале «Правда» корреспондентом. В этом же журнале были напечатаны его рассказы «Сон» и «Мгла». Кроме того, в журнале «Новый путь» опубликовали мистический рассказ «Тихие зори».

Первый сборник рассказов писателя был издан в 1903 году. Посвящен он был описанию жизни дворянской интеллигенции, прозябающей в захолустье, разрушению дворянских усадеб, опустошению полей, разрушительной и страшной городской жизни.

Еще в начале своего творческого пути Зайцеву посчастливилось встретиться с такими именитыми писателями, как А. П. Чехов и Л. Н. Андреев. С Антоном Павловичем судьба свела писателя в Ялте в 1900-м, а через год он познакомился с Андреевым. Оба писателя оказали серьезную помощь в начале литературной карьеры Зайцева.

В это время Борис Константинович живет в Москве, состоит в Литературно-художественном кружке, издает журнал «Зори», состоит в Обществе любителей российской словесности.

Путешествие в Италию

В 1904 году Борис Зайцев впервые отправляется в Эта страна сильно впечатлила писателя, позднее он даже назвал ее своей духовной родиной. Много времени он провел там в предвоенные годы. Многие итальянские впечатления легли в основу произведений Зайцева. Так был издан в 1922 году сборник под названием «Рафаэль», в который входил цикл очерков и впечатлений об Италии.

В 1912 году Зайцев женится. Вскоре у него рождается дочь Наталья.

Первая мировая война

Во время Первой мировой войны Борис Зайцев окончил обучение в Александровском военном училище. И как только окончилась Февральская революция, его произвели в офицеры. Однако на фронт из-за воспаления легких он не попал. И прожил военное время в поместье Притыкино вместе с женой и дочерью.

После окончания войны Зайцев вместе с семьей вернулся в Москву, где его тут же назначили председателем Всероссийского союза писателей. Также одно время он подрабатывал в Кооперативной лавке писателей.

Эмиграция

В 1922 году Зайцев заболевает тифом. Болезнь была тяжелой, и для скорейшей реабилитации он решает отправиться за границу. Он получает визу и отправляется сначала в Берлин, а потом в Италию.

Борис Зайцев - писатель-эмигрант. Именно с этого времени начинается заграничный этап в его творчестве. К этому моменту он уже успел ощутить на себе сильное влияние философских взглядов Н. Бердяева и Это резко меняет творческую направленность писателя. Если раньше произведения Зайцева относились к пантеизму и язычеству, то теперь в них стала четко прослеживаться христианская направленность. Например, рассказ «Золотой узор», сборник «Возрождение», очерки о жизни святых «Афон» и «Валаам» и др.

Вторая мировая война

В самом Борис Зайцев обращается к своим дневниковым записям и начинает их публикацию. Так, в газете «Возрождение» печатается его серия «Дни». Однако уже в 1940 году, когда Германия оккупирует Францию, все публикации Зайцева прекращаются. На все оставшееся время войны о творчестве писателя в газетах и журналах ничего не было сказано. Сам Борис Константинович остался в стороне от политики и войны. Как только Германия была повержена, он вновь возвращается к прежней религиозно-философской тематике и в 1945 году публикует повесть «Царь Давид».

Последние годы жизни и смерть

В 1947 году Зайцев Борис Константинович начинает работать в парижской газете «Русская мысль». В том же году он становится председателем Союза русских писателей во Франции. Эта должность сохранилась за ним до последних дней его жизни. Подобные собрания были обычны для европейских стран, куда эмигрировала русская творческая интеллигенция после Февральской революции.

В 1959 году начинает переписку с Борисом Пастернаком, одновременно сотрудничая с мюнхенским альманахом «Мосты».

В 1964 году публикуется рассказ «Река времени» Бориса Зайцева. Это последнее опубликованное произведение писателя, завершающее его творческий путь. Позднее будет издан сборник рассказов автора с тем же названием.

Однако жизнь Зайцева на этом не остановилась. В 1957 году его жена переносит тяжелый инсульт, писатель неотлучно остается при ней.

Сам писатель скончался в возрасте 91 года в Париже 21 января 1972-го. Его тело было захоронено на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, где покоятся многие русские эмигранты, переехавшие во Францию.

Борис Зайцев: книги

Творчество Зайцева принято делить на два больших этапа: доэмигрантский и послеэмигрантский. Это связано не с тем, что изменилось место жительства писателя, а с тем, что кардинально поменялась смысловая направленность его произведений. Если в первый период писатель обращался больше к языческим и пантеистическим мотивам, описывал мрак революции, завладевающий душами людей, то во второй период он все свое внимание уделил христианской тематике.

Отметим, что наибольшую известность имеют произведения, относящиеся именно ко второму этапу творчества Зайцева. Кроме того, именно эмигрантское время стало самым плодотворным в жизни автора. Так, за эти годы было опубликовано около 30 книг и еще примерно 800 произведений оказались на страницах журналов.

В основном это обусловлено тем, что Зайцев сосредоточил все свои силы на литературной деятельности. Кроме написания своих произведений, он занимается журналистикой и переводами. Также в 50-х годах писатель входил в состав Комиссии по переводу Нового Завета на русский язык.

Особую известность получила трилогия «Путешествие Глеба». Это автобиографическое произведение, в котором писатель описывает детство и юность человека, родившегося в переломное для России время. Оканчивается жизнеописание в 1930 году, когда герой осознает свою связь со святым великомучеником Глебом.

"Преподобный Сергий Радонежский"

Обращался к житиям святых Борис Зайцев. Сергий Радонежский стал для него героем, на примере которого он показал превращение обычного человека в святого. Зайцеву удалось создать более яркий и живой образ святого, чем описывают его в других житиях, тем самым сделав Сергия более понятным простому читателю.

Можно сказать, что в этом произведении воплотились религиозные поиски самого автора. Сам Зайцев понял для себя, как может человек через постепенное духовное преображение обрести святость. Сам писатель, подобно своему герою, прошел несколько этапов на пути к осознанию истинной святости, и все его шаги отразились в творчестве.